— Зачем ты смешиваешь? я никогда не был коммунистом.
— А я был и нахожу, что это преждевременно, но разумно и имеет будущность, как христианство в первые века.
— Я только полагаю, что рабочую силу надо рассматривать с естествоиспытательской точки зрения, то есть изучить ее, признать ее свойства и…
— Да это совершенно напрасно. Эта сила сама находит, по степени своего развития, известный образ деятельности. Везде были рабы, потом metayers;[48] и у нас есть испольная работа, есть аренда, есть батрацкая работа, — чего ж ты ищешь?
Левин вдруг разгорячился при этих словах, потому что в глубине души он боялся, что это было правда, — правда то, что он хотел балансировать между коммунизмом и определенными формами и что это едва ли было возможно.
— Я ищу средства работать производительно и для себя и для рабочего. Я хочу устроить… — отвечал он горячо.
— Ничего ты не хочешь устроить; просто, как ты всю жизнь жил, тебе хочется оригинальничать, показать, что ты не просто эксплуатируешь мужиков, а с идеею.
— Ну, ты так думаешь, — и оставь! — отвечал Левин, чувствуя, что мускул левой щеки его неудержимо прыгает.
— Ты не имел и не имеешь убеждений, а тебе только бы утешать свое самолюбие.
— Ну, и прекрасно, и оставь меня!