— Я не защищаю, мне совершенно все равно; но я думаю, что если бы ты сам не любил этих удовольствии, то ты мог бы отказаться. А тебе доставляет удовольствие смотреть на Терезу в костюме Евы…
— Опять, опять дьявол! — взяв руку, которую она положила на стол, и целуя ее, сказал Вронский.
— Да, но я не могу! Ты не знаешь, как я измучалась, ожидая тебя! Я думаю, что я не ревнива. Я не ревнива; я верю тебе, когда ты тут, со мной; но когда ты где-то один ведешь свою непонятную мне жизнь…
Она отклонилась от него, выпростала, наконец, крючок из вязанья, и быстро, с помощью указательного пальца, стали накидываться одна за другой петли белой, блестевшей под светом лампы шерсти, и быстро, нервически стала поворачиваться тонкая кисть в шитом рукавчике.
— Ну как же? где ты встретил Алексея Александровича? — вдруг ненатурально зазвенел ее голос.
— Мы столкнулись в дверях.
— И он так поклонился тебе?
Она, вытянув лицо и полузакрыв глаза, быстро изменила выражение лица, сложила руки, и Вронский в ее красивом лице вдруг увидал то самое выражение лица, с которым поклонился ему Алексей Александрович. Он улыбнулся, а она весело засмеялась тем милым грудным смехом, который был одною из главных ее прелестей.
— Я решительно не понимаю его, — сказал Вронский. — Если бы после твоего объяснения на даче он разорвал с тобой, если б он вызвал меня на дуэль… но этого я не понимаю: как он может переносить такое положение? Он страдает, это видно.
— Он? — с усмешкой сказала она. — Он совершенно доволен.