— Здравствуйте, maman. Я шел к вам, — сказал он холодно.
— Что же ты не идешь faire la cour à madame Karenine?[12] — прибавила она, когда княжна Сорокина отошла. — Elle fait sensation. On oublie la Patti pour elle[13].
— Maman, я вас просил не говорить мне про это, — отвечал он, хмурясь.
— Я говорю то, что говорят все.
Вронский ничего не ответил и, сказав несколько слов княжие Сорокиной, вышел. В дверях он встретил брата.
— А, Алексей! — сказал брат. — Какая гадость! Дура, больше ничего… Я сейчас хотел к ней идти. Пойдем вместе.
Вронский не слушал его. Он быстрыми шагами пошел вниз: он чувствовал, что ему надо что-то сделать, но не знал что. Досада на нее за то, что она ставила себя и его в такое фальшивое положение, вместе с жалостью к ней за ее страдания волновали его. Он сошел вниз в партер и направился прямо к бенуару Анны. У бенуара стоял Стремов и разговаривал с нею:
— Теноров нет больше. Le moule en est brisé[14]. Вронский поклонился ей и остановился, здороваясь со Стремовым.
— Вы, кажется, поздно приехали и не слыхали лучшей арии, — сказала Анна Вронскому, насмешливо, как ему показалось, взглянув на него.
— Я плохой ценитель, — сказал он, строго глядя на нее.