Вдруг за дверью сначала запищал, а потом закричал ребенок. Она открыла широко глаза и, не спуская их с отца, замерла в нерешительности.
- Что ж, тебе кормить надо, - сказал Михаил Иванович, шевеля бровями от явного внутреннего усилия.
Она поднялась, и ей вдруг пришла безумная мысль показать тому, кого она так давно любила, того, кого она теперь любила больше всего на свете. Но, прежде чем сказать то, что хотела, она взглянула в лицо отца. Рассердится он или нет?
Лицо отца выражало не сердитость, но одно страдание.
- Да иди, иди, - сказал он. - Слава богу. Да, я завтра приду опять, и мы решим. Прощай, голубушка. Да, прощай. - И опять ему трудно было удержать поднявшийся комок в горле.
Когда Михаил Иванович вернулся к брату, Александра Дмитриевна тотчас же спросила его:
- Ну что?
- Да ничего.
- Видели? - спросила она, по лицу его догадываясь, что что-то случилось.
- Да, - скороговоркой проговорил он и вдруг заплакал. - Да, и глуп и стар стал, - сказал он, успокоившись.