Михаил Иванович послушался ее совета и пошел в городской сад, откуда было все близко, и с досадой думал о глупости, упорстве и бессердечности женщин. "Ей не жалко меня, - думал он о невестке. - Она и понять не может моих страданий. А она? - он подумал о дочери. - Она знает, что это для меня, какая это мука. Какой ужасный удар в конце жизни, которую укоротит, наверное, она же. Ну, да и лучше конец, чем эти мучения. И все это pour les beaux yeux d'un chenapan" [ради прекрасиых глаз негодяя (франц.)]. - "O-o-o", - громко простонал он, и такое чувство ненависти и злобы поднялось в нем при мысли о всем том, что теперь будут говорить в городе, когда все узнают (наверно, все уже знают), такое чувство злобы поднялось в нем против нее, что захотелось все сказать ей, дать ей понять все значение того, что она сделала. "Они не понимают".
"Оттуда всё близко", - подумал он и, достав записную книжку, прочел ее адрес: "Кухонная улица, дом Абрамова, Вера Ивановна Селиверстова". Она жила под этим именем. Он подошел к выходу и кликнул извозчика.
- Вам кого, господин? - спросила его Марья Ивановна, акушерка, когда он вошел на узкую площадку Крутой вонючей лестницы.
- Госпожа Селиверстова здесь?
- Вера Ивановна? Здесь, пожалуйте. Она вышедши, в лавочку пошла, должно, сейчас придет.
Михаил Иванович вошел за толстой Марьей Ивановной в маленькую гостиную, и его, как ножом, резнул, как ему показалось, отвратительный, злой крик ребенка из соседней комнатки.
Марья Ивановна извинилась, ушла в комнатку, и слышно было, как успокаивала ребенка. Ребенок затих, и она вышла.
- Это ее ребеночек. Она сейчас придет. Вы кто ж будете?
- Я знакомый, да я лучше после приду, - сказал Михаил Иванович, готовясь уйти. Так мучительно ему было готовиться к встрече с ней и так невозможно казалось какое бы то ни было объяснение.
Он только повернулся и хотел уйти, как по лестнице послышались легкие, быстрые шаги, и он узнал голос Лизы.