Теперь 6 ч[асов], иду обедать.
Довольно много писал о любви. Не дурно, подвигается. За завтраком С[оня] б[ыла] ужасна. Оказывается, она читала «Дьявол», и в ней поднялись старые дрожжи, и мне б[ыло] оч[ень] тяжело. Ушел в сад. Начал писать письмо ей то, ч[то] отдать после смерти, но не дописал, бросил, главное, от того, ч[то] спросил себя: зачем? сознал, ч[то] не перед Богом для любви. Потом в 4 часа она всё высказала, и я, слава Богу, смягчил ее, и сам расплакался, и обоим стало хорошо.
14 Мая.
Вчера вечер прошел, как обыкновенно. Приятные известия о Фельтене, его суде. Нынче встал рано, пошел в сад, написал письмо Молочн[икову]. Подслушал разговор Копылова с прохожим — скверные слова и неправда, и какое удивительное, ужасное безверие. (Далее в подлиннике начало недописанного слова, без которое следует считать незачеркнутым по ошибке). Тяжелое чувство испытал. Тяжелое чувство еще со вчерашнего. Лучше, чем прежде, но нет того радостного спокойствия, к[оторое] б[ыло] в начале. Письма получил тоже тяжелые — Копыл и крестьянин обличающий. И просители. Хочется, хочется умереть. И без недоброго отчаянного чувства, а просто уйти к Нему и уйти от них (Слово них написано очень мелкими буквами).
Никогда не испытывал такого сильного желания смерти, спокойного и твердого и радостного желания. Кажется, ч[то] нечего делать здесь. Разумеется, только кажется. Если держат меня здесь, то есть и дело, постараюсь делать его. Ohne Hast, ohne Rast [Без поспешности и без промедления.]. А слава Богу, опять от этого желания смерти стало на душе хорошо.
15 Мая.
Нет, нехорошо. Совсем не хорошо. Оч[ень] нравственно упал. Вчера целый день и вечер б[ыл] плох. Приехал Эйнрот и пришел Никол[аев]. Я им стал жаловаться на свою жизнь. Кроме того, два злые письма — одно от Копыла, другое от крестьянина революц[ионер]а, да еще стихи о земле, всё это совсем победило меня. И куда делась преданность воле Б[ога] и радость того, ч[то] бранят, равнодушие к славе людской и сосредоточение жизни на любви ко всем. Оч[ень], оч[ень] плох. Признак того, ч[то] то состояние б[ыло] преимущественно физич[еск]ое. Теперь физическое худо — и ослабел. Но не сдаюсь и не сдамся. Болезнь опять есть матерьял, над к[оторым] работать. Держаться в неделании во время болезни.
Сейчас вышел: одна — Афанасьева дочь с просьбой денег, потом в саду поймала Анисья Коп[ылова] о лесе и сыне, потом другая Коп[ыло]ва, у к[отор]ой муж в тюрьме. И я стал опять думать о том, как обо мне судят. — «Отдал, будто бы, всё семье, а сам живет в свое удовольствие и никому не помогает»,— и стало обидно, и стал думать, как бы уехать, как будто и не знаю того, ч[то) надо жить перед Богом в себе и в нем и не только не заботиться о суде людском, но радоваться унижению. Ах, плох, плох. Одно хорошо, ч[то] знаю, — и то не всегда, а только нынче вспомнил. Что ж — плох, постараюсь быть менее плохим. Сейчас не мог удержаться, чтоб не отослать с досадой Копылову, поймавшую меня, когда я начал писать Дневник. Эйнрот оч[ень] оригинальный и серьез[ный] человек, скромный, простой, глубок[ий]. Таничка занемогла — и на ноги всех докторов, и деньги швыряют, а на деревне мрут от нужды. Да, уехать нельзя, не надо, а умереть все-таки хочется, хоть и знаю, ч[то] это дурно, и оч[ень] дурно. Вчера поправлял статью Револ[юция]... недурно.
4 часа. Писал статью Рев[олюция] слабо, плохо. Оч[ень] слаб. Духом лучше. Да, да, радуйся, когда тебя ругают. Ничто так не загоняет в себя. Написал маленькие письма. Поехал было верхом, вернулся от дождя.