18 мая. Чурюкина старуха, приемыш. Слезы капают на пыль.
Александр Петрович. У Дмитрия Федоровича пища. "Не пышный стол".
Вечером у Василия Ивановича. Маликов и Соколов. Разговор с Соколовым. Он хотел бы, чтобы на земле было царство небесное. Горячий, честный малый. Домой пришел. Утром Сережа вывел меня из себя, и Соня напала непонятно и жестоко. Сережа говорит: учение Христа все известно, но трудно. Я говорю: нельзя сказать "трудно" бежать из горящей комнаты в единственную дверь. "Трудно".
Вечером рассказал, что Маликов делает больше для правительства, чем округ жандармов. С пеной у рта начали ругать Маликова - подлыми приемами, я замолчал. Начали разговор. Вешать - надо, сечь - надо, бить по зубам без свидетелей и слабых - надо, народ как бы не взбунтовался - страшно. Но жидов бить - не худо. Потом вперемешку разговор о блуде - с удовольствием.
Кто-нибудь сумасшедший - они или я. [...]
21 мая. Два головенские погорелые. У одного брат больной, вынесли, помер на другой день. Телятинская, большак сын попался в четвертый раз. Отнял мешки у знакомого мужика. Хоть бы сослали его с женой. У ней сын 15 лет незаконный. Странник-писец в синем, рыжий, беззубый. Кормится. Мужик из Иконок пьяненький. Нажил по откупам 30 десятин. Не хочу греха таить. Николаю помогал.
Спор - Таня, Сережа, Иван Михайлович: "Добро условно". То есть нет добра. Одни инстинкты.
22 мая. Продолжение разговора об условности добра. Добро, про которое я говорю, есть то, которое считает хорошим для себя и для всех.
Григорий Болхин, оборванная немецкая поддевка. Руки отваливаются от работы. Хлеба нет. Картошек нет. Девять душ семьи. Десять лет бьюсь хлебом. Пудов 90 купляю. Исполу посеял овес. Колеса не возвращают, все забывает становой. Статистические сведения.
Баба из Скуратова. Муж за порубку четыре месяца в остроге. Четверо детей ни хлеба, ни картофеля.