- На старой улице замашки стеле.
- Беги, покличь ее, я тебе хлебца дам.
- Не, не дашь, ты намеднись Ваську побил.
- Беги, кличь маму, постреленок,- да как замахнется на него. - О! убью, трегубое отродье! - да как закотит глаза, да к нему. Пошутить, что ли, он хотел, только Сережка не разобрал, вывернул глаза, глянул на него, да опять на четвереньках через порог! да в переулок задворками через гумно, да на выгон, только босые ножонки блестят, как задрал, а сам ревет, точно козленка режут. - Что ты, чего, сердешный,- бабка встретила, спрашивает; так только глянул на нее, еще пуще взвыл, прямо к матери: подкатился к ней клубочком, уцепился за паневу и хочет выговорить - не может, как что душит его.
Марфа глянула на него, видит - плачет.
- Кто тебя? Что не сказываешь? Кто, говорю?
- Мамушка!.. Трегубой... сказал... убить хоче... пьяный такой... к нам... нам в избу зашел... - А сам паневу не пущает. Она его отцепит, а он за другое место перехватит, как колючка какая. Рассердилась баба, ей немного уж достелить оставалось, пошла к пучку, а он на ней висит. Прибила опять. Кто тебя, сказывай,- говорит.
- Дядя Федор... в из... избу пришел... - уж насилу-насилу выговорил.
Как поняла мать, не достлавши, толкнула его от себя, бросила, одернула паневу и пошла в избу.
А дело так было. Федор Резунов прошлой осенью сына женил и на него землю принял, а в зиму свою хозяйку схоронил. Вот он и ходил к приказчику, что, мол, тяжело без бабы землю нести, да и что годов ему много, не сложат ли землю. "Я,- говорит,- и без земли вашему здоровью рад стараться. Какая плотницкая работа будет, все могу сделать". Мужик на речи ловкой был, хоть кого заговорит. Да не поддался на этот раз приказчик, говорит: "Ты еще молод, всего сорок два года, а что жены нет, так у нас невест не искать стать, вон Трегубая Марфутка-вдова, таковская по тебе, старику". Так-то дело и порешили, и Марфу призывали, и старики сказали, что дело. Вот Федор-то с утра, заместо на работу, в кабак пошел с проезжим извозчиком, а теперь сам сватать пришел. Как у них там дело было, бог их знает; Марфутка поплакала, поплакала, походила, покланялась, а конец делу был, что перед покровом обвенчали.