- Вишь, боятся, чтоб я над собой чего не сделал, - отвечал Илюшка, улыбаясь. - Небось, ничего не сделаю. Я и в солдатах не пропаду, только матушку жалко. Зачем они меня женили? - говорил он тихо и грустно.
Дверь отворилась, крепко хлопнула, и вошел старик Дутлов, отряхая шапку, в своих лаптях, всегда огромных, точно на ногах у него были лодки.
- Афанасий, - сказал он, перекрестясь и обращаясь к дворнику, - нет ли фонарика, овса всыпать?
Дутлов не взглянул на Илью и спокойно начал зажигать огарок. Рукавицы и кнут были засунуты у него за поясом, и армяк аккуратно подпоясан; точно он с обозом приехал: так обычно просто, мирно и озабоченно хозяйственным делом было его трудовое лицо.
Илья, увидав дядю, замолк, опять мрачно опустил глаза куда-то на лавку и заговорил, обращаясь к старосте:
- Водки дай, Ермила. Вина пить хочу.
Голос его был злой и мрачный.
- Какое теперь вино? - отвечал староста, хлебая из чашки. - Видишь, люди поели, да и легли; а ты что буянишь?
Слово "буянишь", видимо, навело его на мысль буянить.
- Староста, я беду наделаю, коли ты мне водки не дашь.