Она играла славно: не стучала по клавишамъ, какъ ученики и ученицы новой школы, не держала педаль при перем ѣ н ѣ гармоніи, не д ѣ лала arpeggio и не задерживала такта тамъ, гд ѣ не нужно, такъ, какъ это д ѣ лаютъ многіе, полагая этимъ дать выразительность своей игр ѣ, не прибавляла своих фіоритуръ. Вообще играла и сид ѣ ла за роялемъ просто, безъ афектаціи. Можетъ быть, отъ этого-то игра ея мн ѣ особенно нравилась.

Противъ меня была дверь въ кабинетъ, и я вид ѣ лъ, какъ туда взошли Яковъ и какіе-то люди съ бородами, въ кафтанахъ; дверь тотчасъ же затворилась за ними.

«Ну, начались занятія!», подумалъ я. Мн ѣ казалось, что важн ѣ е т ѣ хъ д ѣ лъ, которыя д ѣ лались въ кабинет ѣ, ничего въ мір ѣ быть не могло; въ этой мысли подтверждало меня еще то, что къ дверямъ кабинета вс ѣ подходили на ципочкахъ и перешептываясь; оттуда же слышны были громкіе голоса и пахло сигарой, запахъ которой всегда, не знаю почему, внушалъ мн ѣ уваженіе.

Я было задремалъ подъ простодушно-милые звуки второго Фильдаго концерта, какъ вдругъ услыхалъ очень знакомый мн ѣ скрипъ сапоговъ въ офиціянтской и открылъ глаза. Карлъ Ивановичь, хотя съ лицомъ, выражавшимъ р ѣ шимость, но тоже на ципочкахъ, съ какими-то записками въ рук ѣ, подошелъ къ двери и слегка постучалъ въ нее. Его впустили и дверь опять захлопнулась.

«Как бы не случилось какого-нибудь несчастія, — подумалъ я. — Карлъ Ивановичь разсержёнъ, а онъ на все готовъ въ такiя минуты».

Въ это время maman кончила концертъ Фильда, встала съ кругленькаго табурета, взяла другую тетрадь нотъ, развернула ее на пюпитр ѣ, пододвинула ближе св ѣ чи и, оправивъ платье, опять с ѣ ла противъ рояля. По вниманію, съ которымъ она все это д ѣ лала, и задумчиво-строгому выраженію лица, казалось, она готовилась къ чему-то очень серьезному.

«Что-то будетъ?» подумалъ я и опять закрылъ глаза, прижавъ голову въ уголъ кресла. Запахъ пыли, которую я поднялъ поворачиваясь, щекотилъ мн ѣ въ ноздряхъ, а давно знакомые звуки пьесы, которую заиграла maman, производили во мн ѣ впечатл ѣ ніе сладкое и вм ѣ ст ѣ съ т ѣ мъ тревожное. Она играла Патетическую Сонату Бетховена. Хотя я такъ хорошо помнилъ всю эту Сонату, что въ ней не было для меня ничего новаго, я не могъ заснуть отъ безпокойства. Что, ежели вдругъ будетъ не то, что я ожидаю? Сдержанный, величавый, но безпокойный мотивъ интродукціи, который какъ будто боится высказаться, заставлялъ меня притаивать дыханіе. Ч ѣ мъ прекрасн ѣ е, сложн ѣ е музыкальная фраза, т ѣ мъ сильн ѣ е д ѣ лается чувство страха, чтобы что-нибудь не нарушило этой красоты, и т ѣ мъ сильн ѣ е чувство радости, когда фраза разр ѣ шается гармонически.

Я успокоился только тогда, когда мотивъ интродукціи высказалъ все и шумно разр ѣ шился въ allegro. Начало allegro слишкомъ обыкновенно, поэтому я его не любилъ; слушая его, отдыхаешь отъ сильныхъ ощущеній первой страницы. Но что можетъ быть лучше того м ѣ ста, когда начинаются вопросы и отв ѣ ты! Сначала разговоръ тихъ и н ѣ женъ, но вдругъ въ басу кто-то говоритъ такія дв ѣ строгія, но исполненныя страсти фразы, на которыя, кажется, ничего нельзя отв ѣ тить. Однако н ѣ тъ, ему отв ѣ чаютъ и отв ѣ чаютъ еще и еще, еще лучше, еще сильн ѣ е до т ѣ хъ поръ, пока наконецъ все сливается въ какой-то неясный, тревожный ропотъ. Это м ѣ сто всегда удивляло меня, и чувство удивленія было такъ же сильно, какъ будто я слышалъ его въ первый разъ. Потомъ въ шуму allegro вдругъ слышенъ отголосокъ интродукціи, потомъ разговоръ повторяется еще разъ, еще отголосокъ, и вдругъ въ ту минуту, когда душа такъ взволнована этими безпрестанными тревогами, что проситъ отдыха, все кончается, и кончается такъ неожиданно и прекрасно...

Во время Andante я задремалъ; на душ ѣ было спокойно, радостно, хот ѣ лось улыбаться и снилось что-то легкое, б ѣ лое, прозрачное. Но Rondo въ ut mineur[131] разбудилъ меня. О чемъ онъ? Куда онъ просится? Чего ему хочется? И хот ѣ лось бы, чтобы скор ѣ е, скор ѣ е, скор ѣ е и все кончилось; но когда онъ пересталъ плакать и проситься, мн ѣ хот ѣ лось еще послушать страстныя выраженія его страданій.

Музыка не д ѣ йствуетъ ни на умъ, ни на воображеніе. Въ то время, какъ я слушаю музыку, я ни объ чемъ не думаю и ничего не воображаю, но какое-то странное сладостное чувство до такой степени наполняетъ мою душу, что я теряю сознаніе своего существованія, и это чувство — воспоминаніе. Но воспоминаніе чего? Хотя ощущеніе сильно, воспоминаніе неясно. Кажется какъ будто вспоминаешь то, чего никогда не было.