— Знаешь, ma chère,[208] я вот что́ хотел тебе сказать… mа chère графинюшка… ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это всё дело наживное; а каково им оставаться, подумай!… Право у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть… Знаешь, думаю, право, ma chère, вот ma chère… пускай их свезут… куда же торопиться?… — Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая-нибудь постройка галлереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, и привыкла, и долгом считала всегда противуборствовать тому, что̀ выражалось этим робким тоном.
Она приняла свой покорно-плачевный вид и сказала мужу:
— Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и всё наше — детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на 100 тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри; вон напротив, у Лопухиных еще третьего дня всё до чиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.
Граф замахал руками, и ничего не сказав, вышел из комнаты.
— Папа! о чем вы это? — сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.
— Ни о чем! Тебе что́ за дело! — сердито проговорил граф.
— Нет, я слышала, — сказала Наташа. — Отчего ж маменька не хочет?
— Тебе что́ за дело? — крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.
— Папенька, Берг к нам приехал, — сказала она, глядя в окно.