— Лошадей нет, — сказал он, — я и Яков Алпатычу говорил.
— Отчего же нет? — сказала княжна.
— Всё от Божьего наказания, — сказал Дрон. — Какие лошади были, под войска разобрали, а какие подохли, нынче год такой. Не то лошадей кормить, а как бы самим с голоду не помереть! И так по три дня не емши сидят. Нет ничего, разорили в конец.
Княжна Марья внимательно слушала то, что̀ он говорил ей.
— Мужики разорены? У них хлеба нет? — спросила она.
— Голодною смертью помирают, — сказал Дрон, — не то что подводы.
— Да отчего же ты не сказал, Дронушка? Разве нельзя помочь? Я всё сделаю, что́ могу… — Княжне Марье странно было думать, что теперь, в такую минуту, когда такое горе наполняло ее душу, могли быть люди богатые и бедные и что могли богатые не помочь бедным. Она смутно знала и слышала, что бывает господский хлеб и что его дают мужикам. Она знала тоже, что ни брат, ни отец ее не отказали бы в нужде мужикам; она только боялась ошибиться как-нибудь в словах насчет этой раздачи мужикам хлеба, которым она хотела распорядиться. Она была рада тому, что ей представился предлог заботы, такой, для которой ей не совестно было забыть свое горе. Она стала расспрашивать Дронушку подробности о нуждах мужиков, и о том, что́ есть господского в Богучарове.
— Ведь у вас есть хлеб господский, братнин? — спросила она.
— Господский хлеб весь цел, — с гордостью сказал Дрон, — наш князь не приказывал продавать.
— Выдай его мужикам, выдай всё, что̀ им нужно: я тебе именем брата разрешаю, — сказала княжна Марья.