— Да такъ убила, Ваше Сіятельство, по спинѣ какъ полыхнетъ, и такъ она до ночи, сердешная, за мертво лежала.
— Что-жъ прошло?
— Прошло-то прошло, да Богъ ее знаетъ, все хвораетъ.
— Чѣмъ ты больна? — спросилъ Князь у охавшей бабы, показавшейся въ дверяхъ.
— Все вотъ тутъ не пущаетъ меня, да и шабашъ, — отвѣчала баба, указывая на свою тощую грудь.
— Отчего-же ты больна, а не приходила сказаться въ больницу? можетъ быть тебѣ и помогли.
— Повѣщали, кормилецъ, да недосугъ все. И на барщину, и дома, и ребятишки, все одна. Дѣло наше одинокое, — отвѣчала старушонка, жалостно потряхивая головой.
<Учрежденное Княземъ съ такой любовью и надеждою на несомнѣнную пользу деревенское заведеніе для подаянія простыхъ медицинскихъ средствъ больнымъ крестьянамъ не могло принести пользы въ этомъ случаѣ, котораго онъ не только не предполагалъ, но и даже понять не могъ хорошенько. Это озадачило его, онъ поспѣшилъ перемѣнить разговоръ>.
Глава 7. Его изба.[94]
<Посмотримъ твою избу, сказалъ онъ, всходя въ нее. — На лѣво[95] отъ низкой двери въ углу передъ лавкою на земляномъ неровномъ полу стоялъ кривой столъ; съ той же стороны были примостки около печи, надъ столомъ въ углу стояла деревянная черная, черная икона съ мѣднымъ вѣнчикомъ, нѣсколько суздальскихъ картинокъ, истыканныхъ тараканами и покрытыхъ странными славянскими словами, были наклеены возлѣ. Но эти безграмотныя картинки и тараканы не помѣшали часто возноситься изъ этаго мрачнаго угла чистымъ услышаннымъ молитвамъ.>[96]