— Да на чемъ ты выѣдешь?
— Ужъ будьте покойны, Ваше Сіятельство, голышами не будемъ, — отвѣчалъ онъ, безъ всякой надобности нукая на мерена и отгоняя его. — Коли-бы не нужда, то сталъ-бы развѣ продавать.
— Зачѣмъ-же тебѣ нужны деньги?
— Хлѣба нѣту-ти ничего, да и Болхи отдать долгъ надо.
— Какъ хлѣба нѣту? Отчего-же у другихъ, у семейныхъ еще ѣсть, а у тебя у безсемейнаго нѣту? — Куда-жъ онъ дѣвался?
— Ѣли, Ваше Сіятельство, а теперь ни крохи нѣтъ, лошадь я къ осени передъ Богомъ куплю.
— Лошадь продавать и думать не смѣй.
— Что-жъ, Ваше Сіятельство, коли такъ, то какая-же наша жизнь будетъ, и хлѣба нѣту, и продать ничего не смѣй, — отвѣчалъ онъ, кинувъ бѣглый, но дерзкій взглядъ на лицо Князя.
— Не сдобровать тебѣ, Ѳеоѳан, ежели ты не исправишься, — сказалъ Николинька медленно, — потому что такихъ мужиковъ, какъ ты, держать нельзя.
— На то воля ваша, — отвѣчалъ онъ спокойно, — коли я вамъ не заслужилъ. А кажется за мной никакихъ качествъ не замѣчено. Извѣстно, ужъ коли я вашему Сіятельству не полюбился! только не знаю за что?