— А что? — сказалъ онъ, когда я спросила его, и опять чуть замѣтно радостно улыбнулся.
— Ничего, я такъ. —
— Ты думаешь, что она всегда такая была! Она была прелестна, и едва ли я кого нибудь такъ не то что сильно, но такъ хорошо любилъ, какъ ее.
— Что вы говорите? Не можетъ быть, — вскрикнула я съ такимъ удивленіемъ, что онъ почти засмѣялся.
— Ты думаешь, что вамъ однимъ позволено любить?
— Нѣтъ, серьезно?
— Еще какъ серьезно! Въ жизни у всѣхъ насъ, а особенно у меня в моей пустынѣ Сахарѣ, [въ] жизни были оазисы, и это едва ли не лучшій! Навѣрно лучшій. —
Тонъ его побѣдилъ меня. Я ужъ не удивлялась, но всей душой сочувствовала ему и хотѣла и не могла понять, какъ это могло быть.
Онъ долго посмотрѣлъ на меня.
— Дядя, разскажите мнѣ.