Андрей Иванычъ по привычкѣ прошелъ въ первый классъ, но его оттолкнули оттуда. И онъ услышалъ, какъ барыня по фр[анцузски] сказала: «comme il est beau, ce paysan, il a l’air noble».[151] Онъ прошелъ въ 3-й классъ и сѣлъ на полу у трубы съ мужиками и солдатами и былъ какъ во снѣ.

Вместо текста, начиная со словъ, стр. 145: Когда въ этотъ вечеръ кончая: и былъ какъ во снѣ. — первоначально было:

<И такъ часто дѣлалъ Андрей Иванычъ.[152] Но пришло и на Андрея Иваныча несчастье. Былъ у него сосѣдъ Вас. Вас. Хмыровъ. У Хмырова этаго были племянники сироты, и Хмыровъ управлялъ ихъ имѣніемъ, но вмѣсто того, чтобы собирать ихъ имѣнье, онъ понемножку продавалъ его и хотѣлъ все отнять у сиротъ. Андрей Иванычъ былъ <Предводителемъ, — его дѣло было смотрѣть за малолѣтними,> онъ узналъ про это и поѣхалъ къ Хмырову, чтобы усовѣстить его. — Мать Андрея Иваныча стала просить его, чтобы онъ оставилъ это дѣло. Она говорила: «Всѣхъ людей не усовѣстишь, а Хмыровъ злой человѣкъ и тебя не любитъ, онъ давно завидуетъ тебѣ. Не ѣзди, ты только изъ него себѣ врага сдѣлаешь». Но Андрей Иванычъ не послушался. — «Нѣтъ, маменька. Дѣти мнѣ родня, и я не могу этаго такъ оставить». — И поѣхалъ. До Хмырова было 60 верстъ. Андрей Иванычъ выслалъ лошадей на подставу въ село Дробино и поѣхалъ вечеромъ, когда всѣ легли спать. Онъ къ утру хотѣлъ пріѣхать къ Хмырову. Андрей Иванычъ всегда былъ веселъ, и теперь онъ ѣхалъ ночью, то говорилъ съ кучеромъ, то посвистывалъ пѣсенки и думалъ о томъ, какъ онъ отниметъ опеку дѣтей и спасетъ ихъ имѣнье. Въ Дорабинѣ онъ остановился на постояломъ дворѣ, пока перемѣняли лошадей, прилегъ на руку на жесткомъ кожаномъ диванѣ и задремалъ. Старикъ хозяинъ пришелъ, разбудилъ его и сказалъ, что лошади перемѣнены и коляска заложена. Андрей Иванычъ вскочилъ и говоритъ: «Пчелы, пчелы, гдѣ они?» — «Лошади, сударь, готовы». — «Ахъ да, гдѣ я? Ахъ да, лошади готовы. А я, хозяинъ, какой сонъ видѣлъ!»

— А что, сударь?

— Будто пчелы на меня сѣли на лицо, на голову, на руки, и я ихъ горстями сгребаю, сгребаю и все не могу сгресть. — А потомъ…

— Ну, сударь, это сонъ хорошій. Это къ богатству. Да вамъ ужъ и такъ дѣвать некуда. А я только попросить хотѣлъ вашу милость мнѣ деньжонокъ на управду сотенку. Я отдамъ къ веснѣ.

Андрей Иванычъ зналъ, что если дать денегъ, то никогда не отдастъ ему ихъ мужикъ, но онъ не умѣлъ отказывать, досталъ деньги и далъ.

— Такъ это къ богатству сонъ? — сказалъ онъ, — а вотъ что нехорошо. Вижу, я будто снимаю пчелъ и съ пчелами волоса изъ головы такъ и лѣзутъ, а это къ чему?

— Да это ничего, такъ, — сказалъ хозяинъ, — мало ли что приснится, — а самъ думаетъ: это нехорошо, это очень нехорошо. И Андрей Иванычъ такъ думалъ, да ничего не сказалъ, а сонъ этотъ долго послѣ того помнилъ. Онъ сѣлъ въ коляску и поѣхалъ.

Хмыровъ былъ маленькій кругленькій, румяненькій, съ черными усиками, чистенькой, учтивенькой, и домъ его былъ такой же маленькій, чистенькій и пестренькій. Онъ терпѣть не могъ Андрея Иваныча, но притворился, что очень ему обрадовался и сталъ его угощать и хвалить. И [къ] каждому слову говорилъ: съ. «Ужъ какъ-съ я радъ-съ, Андрей Иванычъ-съ, и что и сказать-съ не могу-съ такимъ.>