Наталья что-то тараторила, недовольна очень пріѣздомъ Анатолій Осипыча, да я не разслышалъ, — про депансы <его> что-то говорили, да я не помню.
Княгиня.
Ничего не умѣете разсказать, только всегда слова какіе-то необыкновенные выдумываете. — А Волиньку видѣли?
Иванъ Ильичъ.
Видѣлъ, Княгиня, онъ въ саду лежитъ у оранжереи, сочиненья все читаетъ.
Княгиня (звонитъ; входитъ слуга.)
Сходи въ садъ, зови Валерьянъ Осипыча къ чаю, — скажи, Княгиня приказали доложить, что вамъ хочется, чтобъ опять Князь гнѣвался, что васъ къ чаю нѣтъ. (Слуга уходитъ.) Ахъ, мой Богъ, какъ это Волинька странный какой! Я вамъ скажу, Иванъ Ильичъ, что много онъ мнѣ слезъ стоитъ.
Иванъ Ильичъ.
Все вижу, Княгиня, и понимаю ваши чувства, и сердце кровью обливается, глядя на ваши муки. Вѣдь онъ сердца доброты единственной и ума тоже необыкновеннаго, можно сказать, одно — характеръ, что не хочетъ служить и папеньку этимъ огорчаетъ, а ужъ какъ онъ васъ любитъ и жалѣетъ. Онъ все понимаетъ. Мы съ нимъ часто разговоримся, такъ онъ даже до слезъ. Не могу я служить, не могу я ничего, и маменьку свою я ужасно жалѣю, все мнѣ это противно, говоритъ, потому что я…
Княгиня.