Илья со спутанными волосами, с бледным лицом и вздернутою рубахой, оглядывал комнату, как будто старался вспомнить, где он. Дворник подбирал осколки стекол и утыкал в окно полушубок, чтобы не дуло. Староста опять сел за свою чашку.
— Эх, Илюха, Илюха! Жалко мне тебя, право. Что̀ ж делать! Вот Хорюшкин, тоже женатый; не миновать видно.
— От злодея дяди погибаю, — повторил Илья с сухою злобой. — Ему своего жалко… Матушка говорила, приказчик приказывал купить некрута. Не хочет; говорит: не одолеет. Разве мы с братом мало в дом принесли?.. Злодей он!
Дутлов вошел в избу, помолился образам, разделся и подсел к старосте. Работница подала ему еще квасу и ложку. Илья замолк и, закрыв глаза, прилег на армяк. Староста молча указал на него и покачал головой. Дутлов махнул рукой.
— Разе не жалко? Брата ро̀дного сын. Мало того, что жалко, еще злодеем меня перед ним изделали. Вложила ему в голову его хозяйка, что̀ ль, бабочка хитрая, даром что молода, что у нас деньги такие, что купить некрута осилим. Вот и укоряет меня. А как жалко малого-то!..
— Ох, малый хорош! — сказал староста.
— Да мочи моей с ним нет. Завтра Игната пришлю, и хозяйка его приехать хотела.
— Присылай-ка, ладно, — сказал староста, встал и полез на печку. — Что̀ деньги? Деньги прах.
— Были бы деньги, кто бы пожалел? — проговорил купеческий работник, поднимая голову.
— Эх, деньги, деньги! Много греха от них, — отозвался Дутлов. — Ни от чего в свете столько греха, как от денег, и в писании сказано.