Иванъ Михайловичъ.
Ну-съ, еще послѣднее.... Добивайте....
Шаферъ (читаетъ).
«Отецъ! Я весьма много размышлялъ объ философіи нашего вѣка. И все выходитъ, что людямъ новаго вѣка скверно жить оттого, что ихъ угнетаютъ ретрограды. Всѣ ужъ согласны, что семейство препятствуетъ развитію индивидуальности. Я ужъ пріобрѣлъ очень большое развитіе, а у васъ ультра-консерваторство, и маменька дура; ты самъ это высказывалъ, — значитъ, всѣ это сознаютъ. За что жъ мнѣ утратить широкой размахъ и погрязнуть въ застоѣ? Въ гимназіи еще не доразвиты преподаватели, и я этаго не выношу! Въ карцеръ сажаютъ!… Обломовщина уже прошла, уже начались новыя начала для прогрессивныхъ людей. Я буду слѣдить за наукой въ университетѣ въ Петербургѣ,[322] если профессора хороши, а если дурны, то самъ буду работать. И ежели ты не Кирсановъ и не самодуръ, такъ пришли мнѣ средства къ жизни въ Петербургѣ.[323] Потому что я ужъ рѣшился. — А я еще убѣдился, что и Венеровскій ретроградъ. Онъ не признаетъ свободы женщинъ. — Прощай, отецъ. Можетъ быть, увидимся въ новыхъ и нормальныхъ соотношеніяхъ, какъ человѣкъ къ человѣку. Я сказалъ все, что накипѣло въ моей душѣ. Петръ Прибышевъ».
Марья Васильевна.
Боже мой! Боже мой! Что это такое!
Николаевъ.
Жалко, жалко мнѣ тебя, братъ Иванъ, a дѣлать нечего, самъ виноватъ. Вотъ-те и новое! Какое новое! — все старое, самое старое; гордость, гордость и гордость! — Отъ сотворенія міра молодые хотятъ старыхъ учить.
1-й Гость.
Это такъ.