Л[юбочка] напилась чаю, уже гуляла, пошла играть на фортепьянахъ. — Анночка… Няня стоитъ за стуломъ. М[арья] В[асильевна] разливаетъ. —
М. В. Право, наскучило даже, второй самоваръ подогрѣваютъ, нейдутъ никто. Хоть ты бы, няня, посмотрѣла, что они, скоро ли?
Няня. Что смотрѣть то, матушка, развѣ сами не знаете. Дѣти съ стюдентомъ съ новымъ по полямъ башмаки бить пошли, <травки собираютъ, для ученья все>. Бывало, у стараго барина учитель такъ учитель — учитъ по книжкѣ, <посѣчетъ и все>, а теперь по новому баклуши бьютъ да всякіе пустяки дѣлаютъ. Это мы, говорятъ, няня, учимся. Такъ мнѣ Мишенька жалокъ даже, сударыня. — Какой мальчикъ былъ — краса, умникъ, — теперь совсѣмъ избалуется. Вѣрьте вы мнѣ, матушка Марья Васильевна, я какъ къ вашему дому привыкла и люблю, душой люблю и дѣтей, и васъ все таки люблю. Хоть и велѣлъ насъ, дворовыхъ, царь прогнать за наши заслуги, а преданность моя все осталась. Кому жъ вамъ и правду сказать, какъ не мнѣ! Мнѣ все равно, вотъ вы̀хожу[366] еще этаго; коли сгоните, я на мосту пойду просить Христа ради. —
М. В. Какъ ты мнѣ даже смѣшна, няня. (Улыбаясъ.) Да кто тебя гонитъ…
Няня. Не могу, сударыня, не могу. Сердце мое не терпитъ. Это не учитель, <а іорникъ>. Учитель долженъ быть степенный человѣкъ, а это стюдентъ, самъ учится. Мальчишка, — извините сударыня, я по простому говорю. Ну, видано ли дѣло, до 12-го часу за самоваромъ сидите, нѣтъ никого. — Вонъ Любовь Ивановна, милая дѣв[очка], встала, напилась, пошла гулять. Только и она испортится, помяните мое слово. —
М. В. А ты бы вотъ хорошенько ихъ пугнула. А Катинька что нейдетъ?
Н. Катерина то Матвѣвна? Почиваютъ, небось. Да и какъ не почивать, до разсвѣта каждый день книжки читаютъ; а все ума настоящаго видно не вычитали, что тетку родную почитать надо, а не пренебрегать, какъ холопкой своей, чтобы до 12-го часу ихъ съ чаемъ дожидаться.
М. В. <Ахъ, няня, няня, какая же ты ядъ стала.> Ну-ну-ну! (Смѣется.) Расходилась Анна Дмитріевна. Какъ ты не понимаешь, няня, что вѣкъ живи — вѣкъ учись. Катенька добрая дѣвушка, только съ странностями. —
Н. <Я то ядъ?> Не могу. Вотъ не могу, да и все! Глаза бъ мои не глядѣли! Ну добро, насъ, дворовыхъ, за нашу службу велѣно на дорогу выгнать и хлѣба намъ не давать. Ну, хорошо. Да съ господами то что сдѣлалось? Все навыворотъ пошло. Не узнаю ничего, матушка, ей Богу, не узнаю. Бывало, дѣти почтительны къ старшимъ, учатся, играютъ; учитель — такъ нѣмецъ, старичокъ какой почтенный; барышня — такъ нарядами занимается, какъ молодой дѣвушкѣ прилично: и на фартопьянахъ поиграетъ, и почитаетъ, да все это мило было, хорошо, прилично; а нынче что стало — страхъ! Мальчики — только бы учиться, сами насъ, старухъ, учить хотятъ; учиться не учатся, а какъ это скажешь — одинъ отвѣтъ только: нынче, няня, по новому. Чтожъ, и это по новому, что Катерина Матвѣевна дѣвица какъ дѣвица бы была, всѣмъ бы невѣста, — опозорила себя, косу обстригла; такъ это по новому: платья подтыкаетъ выше колѣнъ, и съ стюдентомъ по лѣсу одна пропадаетъ. Все книжки читаютъ. Вѣдь я женщина необразованная, пущай, а все около господъ потершись понятіе имѣешь. И книжки книжкамъ розь. Тоже читали въ наше время книжки, такъ чувствительное что-нибудь — Аделаида и Алмансоръ; все это какъ мило, прилично было, а нынче посмотрѣла какую то книжку Катерина Матвѣевна читаетъ. Прочелъ мнѣ Мишенька: все объ желудкѣ, объ кишкахъ что то — страхъ. Тфу! Ну, дамское ли это дѣло! — Отъ того то и косы стригутъ.
М. В. <Ну полно.> Мы съ тобой не понимаемъ, мы старые люди, а ты лучше посмотри, не пришелъ гдѣ Михаилъ Ивановичъ.