— Это что̀ еще? это что̀! — прокричал он, останавливаясь. — Командира 3-й роты!…
— Командир 3-й роты к генералу! командира к генералу, 3-й роты к командиру!… — послышались голоса по рядам, и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера.
Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже «генерала в 3-ю роту», дошли по назначению, требуемый офицер показался из-за роты и, хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать невыученный им урок. На красном (очевидно от невоздержания) лице выступали пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он запыхавшись подходил, по мере приближения сдерживая шаг.
— Вы скоро людей в сарафаны нарядите! Это что̀? — крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3-й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. — Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?… Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!… А?…
Ротный командир, не спуская глаз с начальника, всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасение.
— Ну, что̀ ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? — строго шутил полковой командир.
— Ваше превосходительство…
— Ну, что̀ «ваше превосходительство»? Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А что̀ ваше превосходительство — никому неизвестно.
— Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный… — сказал тихо капитан.
— Что̀ он в фельдмаршалы, что ли, разжалован или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме.