— Бонапарте… — начал было Долохов, но француз перебил его.
— Нет Бонапарте. Есть император! Sacré nom…[313] — сердито крикнул он.
— Чорт его дери вашего императора!
И Долохов по-русски, грубо, по-солдатски обругался и, вскинув ружье, отошел прочь.
— Пойдемте, Иван Лукич, — сказал он ротному.
— Вот так по-хранцузски, — заговорили солдаты в цепи. — Ну-ка ты, Сидоров!
Сидоров подмигнул и, обращаясь к французам, начал часто, часто лепетать непонятные слова:
— Кари, мала, тафа, сафи, мутер, каска́, — лопотал он, стараясь придавать выразительные интонации своему голосу.
— Го, го, го! ха, ха, ха, ха! Ух! Ух! — раздался между солдатами грохот такого здорового и веселого хохота, невольно через цепь сообщившегося и французам, что после этого нужно было, казалось, разрядить ружья, взорвать заряды и разойтись поскорее всем по домам.
Но ружья остались заряжены, бойницы в домах и укреплениях так же грозно смотрели вперед и так же, как прежде, остались друг против друга обращенные, снятые с передков пушки.