— Что́ это? Ты как думаешь? — обратился Ростов к гусару, стоявшему подле него, ведь это у неприятеля?
Гусар ничего не ответил.
— Что́ ж, ты разве не слышишь? — довольно долго подождав ответа, опять спросил Ростов.
— А кто ё знает, ваше благородие, — неохотно отвечал гусар.
— По месту должно быть неприятель? — опять повторил Ростов.
— Може он, а може, и так, — проговорил гусар, — дело ночное. Ну! шали! — крикнул он на свою лошадь, шевелившуюся под ним.
Лошадь Ростова тоже торопилась, била ногой по мерзлой земле, прислушиваясь к звукам и приглядываясь к огням. Крики голосов всё усиливались и усиливались и слились в общий гул, который могла произвести только несколько-тысячная армия. Огни больше и больше распространялись, вероятно, по линии французского лагеря. Ростову уже не хотелось спать. Веселые, торжествующие крики в неприятельской армии возбудительно действовали на него: Vive l’empereur, l’empereur![381] уже ясно слышалось теперь Ростову.
— А недалеко, — должно быть, за ручьем? — сказал он стоявшему подле него гусару.
Гусар только вздохнул, ничего не отвечая, и прокашлялся сердито. По линии гусар послышался топот ехавшего рысью конного, и из ночного тумана вдруг выросла, представляясь громадным слоном, фигура гусарского унтер-офицера.
— Ваше благородие, генералы! — сказал унтер-офицер, подъезжая к Ростову.