— Не видали ли, господа, где третий баталион, Подольский? — спросил один.
Никто не знал. Солдат с повязанною головой сел к костру, и нахмурившись, оглядел сидевших вокруг.
— Ребята, сказал он, обращаясь к артиллеристам, — нет ли водки? Золотой за две крышки водки.
Он достал кошелек. По мундиру он был солдат, но шинель на нем была синяя с разорванным рукавом. Через плечо висели сумка и шпага французские. Лоб и бровь были в крови. Неестественная складка на переносице между бровями давала ему усталое и жестокое выражение, но лицо его было поразительно красиво; в углах губ его была улыбка. Офицеры продолжали видимо начатый разговор.
— Как я ударил на них! Как крикнул! — говорил один офицер. — Нет, брат, плохи твои французы.
— Ну, будет хвастать, — сказал другой.
Солдат между тем выпил обе крышки водки, которые нашлись у артиллеристов, и отдал золотой.
— Да, теперь рассказов много будет, — сказал он, обращаясь презрительно к офицеру, — а там что-то не видать было.
— Ну, да ведь такого Долохова другого нет, — сказал офицер, робко смеясь и обращаясь к товарищу. — Ему мало французов колоть, он своего из пятой роты застрелил.
Долохов быстро оглянулся на Тушина и Ростова, не спускавших с него глаз.