- В диком восторге? - сказала я, глядя на его смеющиеся глаза и чувствуя, что этот дикий восторг сообщался мне.
- Да, - отвечал он, подмигивая одним глазом и удерживая улыбку. - Только за что же Катерину Карловну по носу бить?
Я и не заметила, глядя на него и продолжая махать веткой, как я сбила платок с Кати и гладила ее по лицу листьями. Я засмеялась.
- А она скажет, что не спала, - проговорила я шепотом, будто бы для того, чтобы не разбудить Катю; но совсем не затем: мне просто приятно было шепотом говорить с ним.
Он зашевелил губами, передразнивая меня, будто я говорила уже так тихо, что ничего нельзя было слышать. Увидев тарелку с вишнями, он как будто украдкой схватил ее, пошел к Соне под липу и сел на ее куклы. Соня рассердилась сначала, но он скоро помирился с ней, устроив игру, в которой он с ней наперегонки должен был съедать вишни.
- Хотите, я велю еще принести, - сказала я, - или пойдемте сами.
Он взял тарелку, посадил на нее кукол, и мы втроем пошли к сараю. Соня, смеясь, бежала за нами, дергая его за пальто, чтоб он отдал кукол. Он отдал их и серьезно обратился ко мне.
- Ну, как же вы не фиялка. - сказал он мне все еще тихо, хотя некого уже было бояться разбудить, - как только подошел к вам после всей этой пыли, жару, трудов, так и запахло фиялкой. И не душистою фиялкой, а знаете, этою первою, темненькою; которая пахнет снежком талым и травою весеннею.
- Ну, а что, хорошо все идет по хозяйству? - спросила я его, чтобы скрыть радостное смущение, которое произвели во мне его слова.
- Отлично! Этот народ везде отличный. Чем больше его знаешь, тем больше любишь.