Он рассказывал мне про моего отца, про то, как он сошелся с ним, как они весело жили когда-то, когда еще я сидела за книгами и игрушками; и отец мой в его рассказах в первый раз представлялся мне простым и милым человеком, каким я не знала его до сих пор. Он расспрашивал меня тоже про то, что я люблю, что читаю, что намерена делать, и давал советы. Он был теперь для меня не шутник и весельчак, дразнивший меня и делавший игрушки, а человек серьезный, простой и любящий, к которому я чувствовала невольное уважение и симпатию. Мне было легко, приятно, и вместе с тем я чувствовала невольную напряженность, говоря с ним. Я боялась за каждое свое слово; мне так хотелось самой заслужить его любовь, которая уж была приобретена мною только за то, что я была дочь моего отца.
Уложив Соню, Катя присоединилась к нам и нажаловалась ему на мою апатию, про которую я ничего не сказала.
- Самого-то главного она и не рассказала мне, - сказал он, улыбаясь и укоризненно качая на меня головой.
- Что ж рассказывать! - сказала я. - Это очень скучно, да и пройдет. (Мне действительно казалось теперь, что не только пройдет моя тоска, но что она уже прошла и что ее никогда не было. )
- Это нехорошо не уметь переносить одиночества, - сказал он, - неужели вы - барышня?
- Разумеется, барышня, - отвечала я, смеясь.
- Нет, дурная барышня, которая только жива, пока на нее любуются, а как только одна осталась, так и опустилась, и ничто ей не мило; все только для показу, а для себя ничего.
- Хорошего вы мнения обо мне, - сказала я, чтобы сказать что-нибудь.
- Нет! - проговорил он, помолчав немного. - Недаром вы похожи на вашего отца. В вас есть, - и его добрый, внимательный взгляд снова польстил мне и радостно смутил меня.
Только теперь я заметила из-за его на первое впечатление веселого лица этот ему одному принадлежащий взгляд - сначала ясный, а потом все более и более внимательный и несколько грустный.