— Я приказываю тебе, я прошу тебя. Что же ты?
— Я… я… не… хочу… я не могу, — проговорил я, и сдержанные рыдания, накопившиеся в моей груди, вдруг опрокинули преграду, удерживавшую их, и разразились отчаянным потоком.
— C’est ainsi que vous obéissez à votre second mère, c’est ainsi que vous reconnaissez ses bontés[80],— сказал St.-Jérôme трагическим голосом, — à genoux![81]
— Боже мой, ежели бы она видела это! — сказала бабушка, отворачиваясь от меня и отирая показавшиеся слезы. — Ежели бы она видела… все к лучшему. Да, она не перенесла бы этого горя, не перенесла бы.
И бабушка плакала все сильней и сильней. Я плакал тоже, но и не думал просить прощения.
— Tranquillisez vous au nom du ciel, madame la comtesse[82],— говорил St.-Jérôme.
Но бабушка уже не слушала его, она закрыла лицо руками, и рыдания ее скоро перешли в икоту и истерику. В комнату с испуганными лицами вбежали Мими и Гаша, запахло какими-то спиртами, и по всему дому вдруг поднялись беготня и шептанье.
— Любуйтесь на ваше дело, — сказал St.-Jérôme, уводя меня на верх.
«Боже мой, что я наделал! Какой я ужасный преступник!»
Только что St.-Jérôme, сказав мне, чтобы я шел в свою комнату, спустился вниз, — я, не отдавая себе отчета в том, что я делаю, побежал по большой лестнице, ведущей на улицу.