Марья Васильевна. Ну, уж ты расскажешь… Разве очень хорошо было? Совсем не очень хорошо.
Няня. Да и не хвалю и не корю. Господа были, уж без этого нельзя. А то удивительно — как можно в пятьдесят лет свой карахтер переменить… Как эта самая царская бумага… ну там, что на первой неделе-то вышла…
Марья Васильевна. Ну да, манифест, — как ты смешна!
Няня (озлобленно). Ну да, та самая, чтоб дворовых за службу под мост со двора согнать, как вам не знать! Ну, да бог с ними! что бишь я говорила. С той поры и перемена пошла. Пуще всего как при Анатолии Дмитриевиче, — послушала я намедни — даже мерзко. Уж вы извините меня, матушка, я правду всегда скажу. В пятьдесят лет карахтер нельзя переменить. А только важности своей потеряли. Ведь только показать себя хочет, а карахтер все тот же. Намедни, кого ж — Кирюшку Деева, мужика, стал при Анатолии Дмитриче ублажать: «вы», говорит, — это Кирюшке-то, — «хотите работать, так приходите». Послушала я: что такое? Точно прынцу какому-нибудь. Плюнула даже.
Явление второе
Те же и Катерина Матвеевна.
Няня. Вишь, красавица, как убралась!
Катерина Матвеевна (стриженая, в очках, в коротком платье, с книжкой журнала под мышкой. Не кланяясь садится за стол, облокачивается, вынимает папироску и начинает читать. С особенной учтивостью к няне). Позвольте вас попросить чаю, Марья Исаевна.
Няня подает ей чай в стакане.
Няня. Сейчас, сударыня, сейчас-с. (В сторону.) Уж вподлинно всех удивила. Нет и того, чтоб тетке «бонжур» сказать. Все от ума большого.