Все наказания эти были самые строгие, которые только можно было положить.
— Суд удалится для постановления решения, — сказал председатель, вставая.
Все поднялись за ним и с облегченным и приятным чувством совершенного хорошего дела стали выходить или передвигаться по зале.
— А ведь мы, батюшка, постыдно наврали, — сказал Петр Герасимович, подойдя к Нехлюдову, которому старшина рассказывал что-то. — Ведь мы ее в каторгу закатали.
— Что вы говорите? — вскрикнул Нехлюдов, на этот раз не замечая вовсе неприятной фамильярности учителя.
— Да как же, — сказал он. — Мы не поставили в ответе: «Виновна, но без намерения лишить жизни». Мне сейчас секретарь говорил: прокурор подводит ее под пятнадцать лет каторги.
— Да ведь так решили, — сказал старшина.
Петр Герасимович начал спорить, говоря, что само собой подразумевалось, что так как она не брала денег, то она и не могла иметь намерения лишить жизни.
— Да ведь я прочел ответы перед тем, как выходить, — оправдывался старшина. — Никто не возражал.
— Я в это время выходил из комнаты, — сказал Петр Герасимович. — А вы-то как прозевали?