— Нет, жалко сердечного, — сказал поп.
— Как не жалко. Беднота. Один. Пришел, говорит, свези попа, моя кобыла стала. Что ж, пожалеть надо. Так я говорю, батюшка?
— А ты, я вижу, уже выпил. А? Это напрасно, Федор. Нынче будни.
— Разве я на чужие? Я на свои. Сына провожал. Прости, батюшка, Христа ради.
— Мне что прощать? Я только к тому, что лучше не пить.
— Известно, лучше, да как же быть? Кабы я какой-нибудь, а то ведь живем, слава богу. Перед людьми нельзя. А я Митрия жалею. Как не жалеть! Летось у него же мерина увел какой-то. Тоже народ нынче стал.
И Федор стал рассказывать длинную историю, как с ярманки лошадей угнали, как одну зарезали на шкуру, а другую перехватили мужики.
— И уж били, так били, — с удовольствием рассказывал Федор.
— Что ж бить-то, зачем?
— А что ж его, гладить, что ли?