Иду к старосте. Староста, сильный, с седеющей бородой и умным лицом мужик, выходит ко мне на улицу. Я расспрашиваю, какие подати собираются и почему так вдруг строго. Староста рассказывает мне, что приказано строго-настрого очистить к Новому году всю недоимку.
- Разве велено, - говорю, - отбирать самовары, скотину?
- А то как же? - говорит староста, пожимая сильными плечами. - Нельзя же, не платят. Вот хоть бы Абакумов. - Он называет мне того достаточного крестьянина, у которого описали корову за какой-то продовольственный капитал. - Сын на бирже ездит, три лошади. Как ему не платить? А все ужимается.
- Ну, этот, положим, - говорю. - Ну, а бедных-то как же? - И называю ему стариков, у которых взяли самовар.
- Эти точно, что бедные, и взять не с чего. Да ведь там не разбирают.
Называю бабу, у которой взяли овцу. И эту староста жалеет, но как будто оправдывается тем, что не может не исполнять приказания.
Я спрашиваю: давно ли он старостой и сколько получает.
- Да что получаю, - говорит он, отвечая не на высказанный мною, а на невысказанный мой же, угадываемый им, вопрос, зачем он участвует в таком деле. - И то хочу отказаться. Тридцать рублей наше жалованье, а греха не оберешься.
- И что же, и отберут и самовары, и овец, и кур? - спрашиваю я.
- А то как же? Обязаны отобрать. А волостное уже торги назначит.