— Это женщина?
— Да.
— Так за что ж она?
— За отравление. Но она не правильно осуждена.
— Да, вот тебе и правый суд, ils n'en font point d'autres[16], — сказал он для чего-то по-французски. — Я знаю, ты не согласен со мною, но что же делать, c'est mon opinion bien arretee[17], — прибавил он, высказывая мнение, которое он в разных видах в продолжение года читал в ретроградной, консервативной газете.
— Я знаю, ты либерал, — Не знаю, либерал ли я, или что другое, — улыбаясь, сказал Нехлюдов, всегда удивлявшийся на то, что все его причисляли к какой-то партии и называли либералом только потому, что он, судя человека, говорил, что надо прежде выслушать его, что перед судом все люди равны, что не надо мучать и бить людей вообще, а в особенности таких, которые не осуждены. — Не знаю, либерал ли я, или нет, но только знаю, что теперешние суды, как они ни дурны, все-таки лучше прежних.
— А кого ты взял в адвокаты?
— Я обратился к Фанарину.
— Ах, Фанарин! — морщась, сказал Масленников, вспоминая, как в прошлом году этот Фанарин на суде допрашивал его как свидетеля и с величайшей учтивостью в продолжение получаса поднимал на смех. — Я бы не посоветовал тебе иметь с ним дело. Фанарин — est un homme tare[18].
— И еще к тебе просьба, — не отвечая ему, сказал Нехлюдов. — Давно очень я знал одну девушку — учительницу. Она очень жалкое существо и теперь тоже в тюрьме, а желает повидаться со мной. Можешь ты мне дать и к ней пропуск?