— Тетка. А разве не узнала бы? — спрашивала Маслова.
— Где узнать? Ни в жизнь не узнала бы. Совсем вся лицо другая. Ведь, я чай, лет десять с тех пор-то!
— Не года, а жизнь, — сказала Маслова, и вдруг все оживление ее прошло.
Лицо стало унылое, и морщина врезалась между бровей.
— Чего ж, жизнь там легкая должна быть.
— Да, легкая, — повторила Маслова, закрыв глаза и качая головой. — Хуже каторги.
— Да чем же так?
— А тем же. От восьми вечера и до четырех утра. Это каждый день.
— Так отчего ж не бросают?
— И хотят бросить, да нельзя. Да что говорить! — проговорила Маслова, вскочила, швырнула фотографию в ящик столика и, насилу удерживая злые слезы, выбежала в коридор, хлопнув дверью. Глядя на фотографию, она чувствовала себя такой, какой она была изображена на ней, и мечтала о том, как она была счастлива тогда и могла бы еще быть счастлива с ним теперь. Слова товарки напомнили ей то, что она была теперь, и то, что она была там, — напомнили ей весь ужас той жизни, который она тогда смутно чувствовала, но не позволяла себе сознавать. Теперь только она живо вспомнила все эти ужасные ночи и особенно одну на масленице, когда ожидала студента, обещавшего выкупить ее.