В это время из соседней комнаты вышла в белой кофточке, подпоясанной кожаным поясом, женщина с очень приятным, умным лицом.
— Здравствуйте, вот спасибо, что приехали, — начала она, как только уселась на диван рядом с Лидией. — Ну, что Верочка? Вы ее видели? Как же она переносит свое положение?
— Она не жалуется, — сказал Нехлюдов, — говорит, что у нее самочувствие олимпийское.
— Ах, Верочка, узнаю ее, — улыбаясь и покачивая головой, сказала тетка.
— Ее надо знать. Это великолепная личность. Все для других, ничего для себя.
— Да, она ничего для себя не хотела, а только была озабочена о вашей племяннице. Ее мучало, главное, то, что ее, как она говорила, ни за что взяли.
— Это так, — сказала тетка, — это ужасное дело! Пострадала она, собственно, за меня.
— Да совсем нет, тетя! — сказала Лидия. — Я бы и без вас взяла бумаги.
— Уж позволь мне знать лучше тебя, — продолжала тетка. — Видите ли, — продолжала она, обращаясь к Нехлюдову, — все вышло оттого, что одна личность просила меня приберечь на время его бумаги, а я, не имея квартиры, отнесла ей. А у ней в ту же ночь сделали обыск и взяли и бумаги и ее и вот держали до сих пор, требовали, чтоб она сказала, от кого получила.
— Я и не сказала, — быстро проговорила Лидия, нервно теребя прядь, которая и не мешала ей.