— Разумеется, но она, если у ней есть сердце, не может быть счастлива, не может даже желать этого.
— Она и не желает.
— Я понимаю, но жизнь…
— Что жизнь?
— Требует другого.
— Ничего не требует, кроме того, чтобы мы делали, что должно, — сказал Нехлюдов, глядя в ее красивое еще, хотя и покрытое около глаз и рта мелкими морщинками, лицо.
— Не понимаю, — сказала она, вздохнув.
«Бедная, милая! Как она могла так измениться?» — думал Нехлюдов, вспоминая Наташу такою, какая она была не замужем, и испытывая к ней сплетенное из бесчисленных детских воспоминаний нежное чувство.
В это время в комнату вошел, как всегда, высоко неся голову и выпятив широкую грудь, мягко и легко ступая и улыбаясь, Игнатий Никифорович, блестя своими очками, лысиной и черной бородой.
— Здравствуйте, здравствуйте, — проговорил он, делая ненатуральные сознательные ударения.