— Говорят тебе, идол: не мои! — кричал один голос.
— Подавишься, черт, — хрипел другой.
В это время Марья Павловна вышла в коридор, — Разве можно тут разговаривать, — сказала она, — пройдите сюда, там одна Верочка. — И она вперед прошла в соседнюю дверь крошечной, очевидно одиночной камеры, отданной теперь в распоряжение политических женщин. На нарах, укрывшись с головой, лежала Вера Ефремовна.
— У нее мигрень, она спит и не слышит, а я уйду! — сказала Марья Павловна.
— Напротив, оставайся, — сказал Симонсон, — у меня секретов нет ни от кого, тем более от тебя.
— Ну, хорошо, — сказала Марья Павловна и, по-детски двигаясь всем телом со стороны в сторону и этим движением глубже усаживаясь на нарах, приготовилась слушать, глядя куда-то вдаль своими красивыми бараньими глазами.
— Так дело мое в том, — повторил Симонсон, — что, зная ваше отношение к Катерине Михайловне, я считаю себя обязанным объявить вам мое отношение к ней.
— То есть что же? — спросил Нехлюдов, невольно любуясь той простотой и правдивостью, с которой Симонсон говорил с ним.
— То, что я хотел бы жениться на Катерине Михайловне…
— Удивительно! — сказала Марья Павловна, остановив глаза на Симонсоне.