— Demosthènes, je te reconnais au caillou que tu as caché dans ta bouche d'or![265] — сказал Билибин, у которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.
Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.
— Ну, вот что, господа, — сказал Билибин, — Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Вене, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave[266], это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brünn[267]. Вы возьмите на себя театр, я — общество, вы, Ипполит, разумеется, — женщин.
— Надо ему показать Амели, прелесть! — сказал один из наших, целуя кончики пальцев.
— Вообще этого кровожадного солдата, — сказал Билибин, — надо обратить к более человеколюбивым взглядам.
— Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, — взглядывая на часы, сказал Болконский.
— Куда?
— К императору.
— О, о! о!
— Ну, до свидания, Болконский! До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, — послышались голоса. — Мы беремся за вас.