— Ну, мой милый, какое мы выдержали сражение! Дай бог только, чтобы то, которое будет следствием его, было бы столь же победоносно. Однако, мой милый, — говорил он отрывочно и оживленно, — я должен признать свою вину перед австрийцами и в особенности перед Вейротером. Что за точность, что за подробность, что за знание местности, что за предвидение всех возможностей, всех условий, всех малейших подробностей! Нет, мой милый, выгодней тех условий, в которых мы находимся, нельзя ничего нарочно выдумать. Соединение австрийской отчетливости с русской храбростию — чего ж вы хотите еще?
— Так наступление окончательно решено? — сказал Болконский.
— И знаете ли, мой милый, мне кажется, что решительно Буонапарте потерял свою латынь.* Вы знаете, что нынче получено от него письмо к императору. — Долгоруков улыбнулся значительно.
— Вот как! Что ж он пишет? — спросил Болконский.
— Что он может писать? Традиридира и тому подобное, всё только с целью выиграть время. Я вам говорю, что он у нас в руках, это верно! Но что забавнее всего, — сказал он, вдруг добродушно засмеявшись, — это то, что никак не могли придумать, как ему адресовать ответ? Ежели не консулу, само собою разумеется, не императору, то генералу Буонапарту*, как мне казалось.
— Но между тем, чтобы не признавать императором, и тем, чтобы называть генералом Буопапарте, есть разница, — сказал Болконский.
— В том-то и дело, — смеясь и перебивая, быстро говорил Долгоруков. — Вы знаете Билибина, он очень умный человек, он предлагал адресовать: «узурпатору и врагу человеческого рода».
Долгоруков весело захохотал.
— Не более того? — заметил Болконский.
— Но все-таки Билибин нашел серьезный титул адреса. И остроумный и умный человек…