Государи сели верхами и уехали. Преображенцы, растстроивая ряды, перемешались с французскими гвардейцами и сели за столы, приготовленные для них.
Лазарев сидел на почетном месте; его обнимали, поздравляли и жали ему руки русские и французские офицеры. Толпы офицеров и народа подходили, чтобы только посмотреть на Лазарева. Гул говора русского, французского и хохота стоял на площади вокруг столов. Два офицера с раскрасневшимися лицами, веселые и счастливые, прошли мимо его.
— Каково, брат, угощенье, — все на серебре, — сказал один. — Лазарева видел?
— Видел.
— Завтра, говорят, преображенцы их угащивать будут.
— Нет, Лазареву-то какое счастье! тысячу двести франков пожизненного пенсиона.*
— Вот так шапка, ребята! — кричал преображенец, надевая мохнатую шапку француза.
— Чудо как хорошо, прелесть!
— Ты слышал отзыв? — сказал гвардейский офицер другому. — Третьего дня было Napoléon, France, bravoure[76], вчера Alexandre, Russie, grandeur;[77] один день наш государь дает отзыв, а другой день Наполеон. Завтра государь пошлет Георгия самому храброму из французских гвардейцев. Нельзя же! Должен ответить тем же.
Борис с своим товарищем Жилинским тоже пришел посмотреть на банкет преображенцев. Возвращаясь назад, Борис заметил Ростова, который стоял у угла дома.