Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять.
Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил тридцать лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из-за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна.
— Ну, Настасья Ивановна, — подмигивая ему, шепотом сказал граф, — ты только оттопай зверя*, тебе Данило задаст.
— Я сам… с усам, — сказал Настасья Ивановна.
— Шшшш! — зашикал граф и обратился к Семену.
— Наталью Ильиничну видел? — спросил он у Семена. — Где она?
— Они с Петром Ильичом от Жаровых бурьянов стали, — отвечал Семен, улыбаясь. — Тоже дамы, а охоту большую имеют.
— А ты удивляешься, Семен, как она ездит… а? — сказал граф. — Хоть бы мужчине впору!
— Как не дивиться? Смело, ловко!
— А Николаша где? Над Лядовским верхом, что ли? — все шепотом спрашивал граф.