- Ничего, Альбина, ничего! - проговорил Мигурский, улыбаясь своей кроткой улыбкой.
- А вот и барынька сама! - проговорил полицмейстер. - Пожалуйте сюда. Гробы ваших младенцев? А? - сказал он, подмигивая на Мигурского.
Альбина не отвечала и только, схватившись за грудь, раскрыв рот, с ужасом смотрела на мужа.
Как это бывает в предсмертные и вообще решительные в жизни минуты, она в одно мгновение перечувствовала и передумала бездну чувств и мыслей и вместе с тем не понимала еще, не верила своему несчастью. Первое чувство было знакомое ей давно - чувство оскорбленной гордости при виде ее героя-мужа, униженного перед теми грубыми, дикими людьми, которые держали его теперь в своей власти. "Как смеют они держать его, этого лучшего из всех людей, в своей власти?" Другое чувство, одновременно с этим охватившее ее, было сознание совершившегося несчастия. Сознание же несчастия вызвало в ней воспоминание о главном несчастье ее жизни, о смерти детей. И сейчас же возник вопрос: за что? за что отняты дети? Вопрос же: за что отняты дети? вызвал вопрос: за что теперь гибнет, мучается любимый, лучший из людей, ее муж? И тут же она вспомнила о том, какое ждет его позорное наказание, и то, что она, она одна виновата в этом.
- Кто он вам? Муж он вам? - повторил полицмейстер.
- За что, за что? - вскрикнула она и, закатившись истерическим хохотом, упала на снятый теперь с козел и стоявший у тарантаса ящик. Вся трясущаяся от рыданий, с залитым слезами лицом Лудвика подошла к ней.
- Паненка, милая паненка! Як бога кохам, ничего не будет, ничего, говорила она, бессмысленно водя по ней руками.
На Мигурского надели наручники и повели со двора. Увидав это, Альбина побежала за ним.
- Прости, прости меня, - говорила она. - Все я! Я одна виновата.
- Там разберут, кто виноват. И до вас дело дойдет, - сказал полицмейстер и рукою отстранил ее.