Гэмп два раза начинал писать и оба раза, раздраженно скомкав бумагу, злобно бросал ее на пол. Но делать все же было нечего, нужно сообщить хоть что-нибудь. И он написал: «У русских необычное оживление. Слышу шум танков и самоходок. В частях усилилась бдительность. Вскоре нужно ждать решительных действий».
Гэмп понимал, конечно, что гитлеровцы, видимо, и сами догадываются об этом, но ничего большего сообщить им не мог и, чтобы внести в расплывчатые сведения хоть какой-нибудь элемент определенности, решил присочинить еще несколько слов на свой страх и риск: «Со слов одного из старших русских офицеров удалось установить, что решительные действия намечаются на послезавтра».
Поспешно зашифровав этот текст, Гэмп включил радиостанцию и, подождав немного, пока прогреются лампы, стал настраивать приемник на нужную волну.
— Филин... Филин... Филин... — монотонно стал выкрикивать он, но из-за плохой слышимости долго не мог связаться с полковником Краухом. Лишь спустя некоторое время удалось услышать ответный голос:
— Волк... Волк, я Филин, я Филин. Слышу вас. Перехожу на прием.
Гэмп торопливо включил микрофон и начал медленно диктовать цифры шифра. Он повторил их дважды, а когда перешел на прием, услышал вдруг вибрирующий ритм какой-то мощной радиостанции, забивающей передачу его рации.
У Гэмпа мгновенно выступил пот на лбу, и он невольно подумал, не признался ли во всем советскому командованию капитан Крокер, которого русские неспроста ведь пригласили к себе в гости?..
Торопливо выскочив из радиорубки, Гэмп просунул голову в дверцу самолета и позвал караульного сержанта.
— Джим, — сказал он, стараясь придать голосу небрежный тон, — наш старик не возвратился еще от русских?
— Загулял, видно, — не очень охотно ответил сержант, все еще злясь на Гэмпа.