–Да замолчи ты, черт тебя возьми, придержи свой язык. Накличешь опять на нашу голову всю эту ораву. Если сидишь на сухом, радуйся про себя, но не кричи об этом во всю глотку. Я стараюсь молчать или, если говорю, то только в почтительном тоне, а ты орешь об этом, как одержимый.
–Брось, Пиппип. Теперь уже все равно, ведь все пошло к…
С этим Станиславом ничего не поделаешь. Его разнузданный язык еще заставит меня избегать его общества.
–Все равно? - переспросил я. - Я и не думаю об этом. Все равно - это ерунда. Никогда не может быть все равно. Теперь только и начинается настоящее удовольствие. До сих пор мы бились из-за бумаг, потом за крысий корм, затем с проклятыми решетками. Теперь наконец дело идет о последнем вздохе. Все остальное, чем может обладать человек, ушло от нас. Все, что нам осталось, - это наша жизнь. И я не отдам ее без боя.
–Ну, удовольствие я представляю себе иначе, - заметил Станислав.
–Не будь неблагодарным, Лавский. Я говорю тебе, это дьявольское удовольствие - драться с рыбами за лакомый кусок, если этот лакомый кусок ты сам.
Станислав был, разумеется, прав. Это не было удовольствие. Приходилось держаться за шлюпбалки, напрягая последние силы, чтобы не очутиться в море. На плывущей стене волны ощущались с меньшею силой, чем на корабле, потому что они подхватывали ее с собой, а не ударялись о нее. Но топило нас не раз, чтобы мы не позабыли, где находимся.
–Нам надо, кажется, что-то предпринять, - сказал я. - Мои руки одеревенели, я уже не могу долго продержаться.
–Давай укрепимся, - сказал Станислав. - Я дам тебе мой канат, а возьму твою бечевку. Я лучше сумею удержаться. Бечевка достаточно длинна, ее можно взять втрое.
Станислав привязал меня; я уже не мог сделать это своими помертвевшими руками. Потом он привязал себя. И мы стали выжидать событий.