IV
Два пассажира, мужчина и женщина, сошли по сходням с Вашингтонского парохода у загородной гостиницы. Торговля шла вяло уже несколько недель. Гостиницы были фактически закрыты, потому что прислуга, по преимуществу негры; в ужасе и религиозном пыле забросили своё дело и приготовлялись молитвой и пением псалмов ко дню страшного суда.
Дряхлый клерк указал им комнаты и подал мужчине перо со свежими чернилами. Опершись рукой на белую страницу записной книги, он задумался, затем решительно взял перо и написал:
Веньямин Хукер с женой, Кембридж, Массачузетс .
Весь день оба звёздных путешественника гуляли по набережной, вдыхая нежные запахи наступающей весны и беседуя о приключениях последних семидесяти часов.
А вечером они сидели на прибережном песке и наблюдали, как темнело море и как отражался в воде первый луч лунного края, только что появившегося над горизонтом. Они не видели толпы репортёров, которые переполняли вечерний поезд, и не подозревали, что являются давно выслеженной дичью.
В полном неведении Хукер и Рода шли дальше и дальше по берегу. Луна, круглая и полная, улыбалась им, как старый, милый друг. Бриз стих, и волны с серебряными гребнями нежно омывали мягкий песок у их ног. Путники присели под соснами и смотрели вверх чрез ветви на синий свод неба с мерцающими на нём огоньками.
– Они мне больше нравятся, когда я смотрю на них с Земли, – прошептала Рода. – Когда они не мерцают, то имеют какой-то недружелюбный вид.
– Да, там, вверху было немного жутко, – согласился Хукер.
Луна плыла выше и выше, и всё побережье было залито снежно-белым светом, так что на несколько километров не было видно ни малейшей тени, кроме того места под соснами, где они сидели. И к этому-то единственному месту подходил Диггс, нью-йоркский репортёр.