Матросы ринулись в жилую палубу. Казарский подошел к Максимычу. Старый матрос, расставив ноги, стоял у штурвала. Голова его была не покрыта, и сивые, будто морской солью покрытые волосы кудрявились тугими кольцами. Выцветшие голубые глаза рулевого с маленькими и острыми зрачками перебегали с парусов на кончик бом-утлегаря[16]. Могучие, корявые, как дубовые корни, руки легко вертели тяжелое рулевое колесо.
— Ну, Максимыч, на тебя надежда![17] — сказал Казарский.
Старик насупил брови.
— Рад стараться! — сиплым басом сказал он. — Авось потрафим, ваше благородие, — продолжал он помолчав, — И французов бивали, а что этой турки рыбам скормили, то даже и сказать нельзя.
Казарский усмехнулся и отошел к офицерам, ожидавшим его распоряжений. Матросы в чистом платье один за другим торопливо выбегали из кубрика.
— Господа офицеры! — отрывисто сказал Казарский. — Расставить людей по местам, обрубить ял за кормой, перенести погонные орудия с бака…
Бум-м-тра-рах! Ядра с корабля капудан-паши просвистели над ютом и, прорвав грот-марсель[18], ухнули в море. Огромный корабль, окутавшись пороховым дымом, раскрылив все паруса, налетал с кормы. Второй шел чуть подальше, еще вне пушечного выстрела.
Казарский, прищурив глаза, смотрел на надвигающуюся громаду, и в памяти его вдруг встала картина из далекого раннего детства: огромный черный индюк, взъерошив перья, растопырив крылья, грозно наскакивает на маленького белого петушка.
— Веселей, веселей, ребята! — крикнул Казарский на матросов, быстро и ловко устанавливавших на корме пушки под руководством румяного Скарятина.
Белокурый крепыш Васютин, серьезный, без обычной сверкающей улыбки, прорубив днище у яла, двумя удавами топора обрубил тали, и ял с плеском плюхнулся в поду и, полузатопленный, стал быстро отставать, покачиваясь между бригом и надвигающимся кораблем капудан-паши.