— К утру уляжется, — коротко отвечал Казарский.
— Васютин, шинель! — крикнул Скарятин.
— Есть, ваше благородие!
Из-за пушки бомбой вылетел белокурый крепыш-матрос и с топотом стремглав бросился к трапу.
— Что это вы, батенька? Ведь май на дворе! — усмехаясь, спросил Казарский.
— Май-то май, а шинель надевай, весело отвечал румяный, жизнерадостный Скарятин.
На ют поднялись лейтенант Новосельский, мичман Притупов и переводчик, грек Христофор Георгиевич, три дня тому назад поступивший на бриг.
— Эка благодать, господи прости! — картавя, сказал Новосельский и набрал полную грудь влажного, терпкого морского воздуха. — А мы как проклятые в каюте сидели.
Лейтенант был не в духе. Он проиграл греку семь рублей. Христофор Георгиевич, не без пользы проводивший время в кают-компании, довольно щурился, раздувая ноздри, и шевелил черными огромными усами.
Бриг начало покачивать на нарастающей бойкой волне.