— Федька!
Никто не ответил на его призыв. Адмирал, спавший полуодетым на неразобранной постели, накинул мундир и, пригладив волосы, вышел в коридор.
Флаг-офицер вытянулся перед ним.
— А где это Федька мой? — сердито, отрывисто спросил Ушаков.
— В камбузе, ваше превосходительство! — ответил офицер.
Но адмирал, не слушая его, пристально смотрел на трап. Его свежее, румяное лицо побагровело, глаза округлились от гнева. Рыжеватый высокий человек в длинном сюртуке, с подносом в руках остановился на ступеньке, и посуда на подносе задребезжала.
— Ты что же, каналья! — загремел Ушаков. — Почему жалюзи закрыл? Солнце-то вона где, на судне уборка, а я сплю, в каюте темно! Высечь прикажу тебя! Пятьдесят линьков![25] На бак!
Камердинер молчал, опустив глаза. Адмирал бушевал, но тон его постепенно снижался, и соответственно с этим приободрялся камердинер. Он поднял голову, покраснел и наконец стал сердито возражать, постепенно повышая голос:
— И секите, и секите, воля ваша! А только не за что. Нешто это адмиральское дело — третью ночь не спавши? Чай, на то сигнальщики есть! Это как же? Перед светом легли, не раздевшись, ан уж опять на ногах. Небось, турка не убежит, а сон дороже всего! Воля ваша, секите, а только я свое дело знаю! Секите!
Федор в пылу гнева уже наступал на адмирала, и тот, затихая, отступал к своей каюте. Один из офицеров осторожно смотрел на эту сцену с палубы в световой люк.