— Ты сибарит, Сережа! — томно проговорил Новосельский.

— Федя, Федя, не знай я твоего характера, да с моим добрым сердцем, как дурак отстоял бы за тебя вахту. Ну жалость берет смотреть, а ведь все фантазия. Не сойти мне с места, воображение твое, и все!

— Глупости какие! — простонал лейтенант. — Иди уж, не мозоль глаза!

Скарятин захохотал и бросился к трапу со стремительностью прямо васютинской.

— Вперед смотреть! — звонко прокричал Новосельский, но, вспомнив, что он всю ночь «прострадал зубами», схватился за щеку и разбитой походкой зашагал по юту.

Рассветало быстро. Щель между морем и облаками стала оранжевой, потом малиново зардела. Небо поголубело, звезды исчезли. Фрегат и второй бриг пенили море вдали, а за ними снова возникли розоватые и воздушные далекие берега Анатолии.

— Паруса два румба справа! — прокричал часовой с салинга[5].

Новосельский схватился за зрительную трубу.

— Разбудить капитана! — приказал он.

На юг поспешно поднялся Казарский. Его серьезное узкое лицо было озабоченно.