Колосова. Чужая кровь, Люба, — дешёвая плата.
Любовь. Чужая? Я самой дорогой кровью заплатила. А понадобится — своей заплачу. Я недостойна его крови. Тёмная, трусливая мещанка! Он горел в огне, в подпольной работе, а я тряслась от страха и скулила: «Брось! Пользу можно принести и на общественной работе». (Закрыла лицо.) Стыдно, больно вспоминать! Если бы жив был, шла бы рядом с ним, горела бы одним огнем… В тифозном бреду всё время впдела его точно таким, как проводила на смерть… Идёт полем… хлеба колосятся…
Колосова. Люба, если бы я был не я, а другой, сильный, я бы всей жизнью осушил ваши слёзы.
Любовь. Если бы вы были не вы, то был бы другой — это вы правильно говорите. Эх, горюн вы!
Колосова. Нет, когда я смотрю вперёд, у меня у самого дух от восторга захватывает.
Любовь. Это оттого, что вы смотрите не вперёд, а на меня?
Колосова. А? Да, конечно, и от этого.
Слышен орудийный выстрел.
Любовь. Вот! Слышите? Вот это — «восторг». Хоть сегодня я их праздник, но это последний.
Входит Панова.