„Ваше Величество! Не судите нас за наше обращение. Верьте, что одна любовь к отечеству и сознание долга нашего перед Вами привели нас сюда. Мы не дерзаем считать себя представителями страны, мы только ее сыны и чувствуем то, что чувствуют теперь все русские люди — желание сплотиться, чтобы совокупными усилиями и совокупным разумом спасти Россию. Мы говорим с Вами, как с царем русским; в Престоле Вашем мы видим залог нашего единства, нашего былого и грядущего могущества. Государь! Тяжки наши поражения, но в настоящую минуту внутренняя опасность становится грознее внешнего врага и парализует силы народные.
Вся темная ненависть накопившаяся от вековых неправд“…
На этом рукопись обрывается. Этот отрывок до такой степени передает стиль разговорной речи моего брата, что мне кажется, что я слышу его голос, чего я не могу в той же мере сказать о принятом тексте его речи, которую он записывал при помощи очевидцев, незаметно для самих себя менявших его стиль. Он неоднократно при мне повторял: „Я сказал гораздо лучше и сильнее, чем записал!.. Но такая была жара, и я так устал!..“ Могло случиться, как тогда в вагоне, что сидя у себя в кабинете, ему вдруг вспомнился отрывок его подлинной речи, и он тут же его набросал.
В самый день 6-го июня С. Н. писал жене в Меньшово:
„Милая, дорогая Паша, я очень устал от жары несусветной и пишу только несколько строк. Я говорил от лица депутации и с большим успехом, довольны и депутация и Государь, который после моей речи сказал нам слова, уже вами прочитанные по телеграммам в газетах. Эти слова, после адреса, о котором он прочитал в „Le Matin“: „Ce n'est pas une adresse, c'est une sommation“, политическое событие первостепенной важности, особенно конец: „Я верю, что с сегодняшнего дня и впредь, вы будете моими помощниками в этом деле“. (Слова, как увидим, вычеркнутые Государем на следующий день.)
Я остался, чтобы записать свою речь и передать ее завтра бар. Фредериксу, а, главное, потому что в четверг мне всё равно надо быть в Москве по делам Терского Общества…
Я здоровее, чем был в Москве, например, когда я говорил с Царем, я решительно ничего в сердце не чувствовал. Говорил я ему не речь, а простыми, разговорными словами, так мне посоветовали. Он вышел в крайнем волнении, но успокаивался всё более и более.
Внешний успех очень большой. После официального разговора Государь обратился ко мне, спросив, начнутся ли в сентябре занятия в университете, которым мешает „кучка смутьянов“. Я ответил, что университетский вопрос, для меня лично, один из самых больных, что многое можно и должно сделать для успокоения университета, прежде нежели начнутся занятия; тогда Государь попросил меня составить ему об этом записку. Ужас, как по тебе и всем вам соскучился. С четверга засяду дома. Целую. Сережа.“»
Из Записной книжки 9-го июня:
«Когда депутаты прочли переданный им текст речи государя, они были поражены изменениями, которые он в ней сделал. Он сказал им: „Моя воля — воля Царская привлечь народных представителей к работе государственной непреклонна“. И затем в конце: „Отныне я вижу в Вас моих помощников“… В записанной речи стояло: вместо „народных представителей“ „выборных людей“, а последняя фраза изменена так: „Веря вашему искреннему желанию содействовать Мне в Моей работе“…